?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry


1996

Бродят стайками, шайками сироты,
инвалиды стоят, как в строю.
Вкруг Кремля котлованы повырыты,
здесь построят мечту не мою.
Реет в небо последняя летчица,
ей остался до пенсии год.
Жить не хочется, хочется, хочется,
Камень точится, время идет.

Silc Cut*

...Опускаясь со дна, поднимаясь на дно,
я запомнил с часами костел.
Начиналось на станции Ангел оно,
у Семи продолжалось Сестер.

Развлекательный пирс на морском берегу,
все быстрей и быстрей карусель.
Веселись не хочу, хохочи не могу,
а ребяческий страх пересиль.

Маракует астролог тире хиромант
и по звездам читает ладонь.
Не смертельно, что мой гороскоп хероват,
а ее гороскопа не тронь.

В небесах замирает навытяжку змей,
напрягается трос-окорот.
Истукана из лавки восточной прямей
этот викторианский курорт.

Отступает волна, подступает волна,
выступает на площади мим.
Как она, одинаков во все времена,
а сегодня ни с чем не сравним.

А по волнам трассирует камень-голыш
и почти настигает закат,
и вбирает с ладони ливанский гашиш
по-британски терпимый Silk Cut.

И зеркальная вывеска «завтрак-ночлег»,
и хозяина вежливый стук,
и горящий ночник, как он утром поблек,
одеяла узорный лоскут.

Не стучи, не тревожь, мы не спим однова.
Как рукой удержать жернова?
Я пишу на обложке буклета слова,
а она как волна, как трава, -

перемелется все, перемолотый сор
отклубится и ляжет под пресс.
Как две капли ни с чем не сравнимый узор
через шелковый вспыхнет разрез.

1995

«Силк Кат» - «Шелковый Разрез» (англ.) - популярная в Британии марка сигарет.

* * *

А мы, Георгия Иванова
ученики не первый класс,
с утра рубля искали рваного,
а он искал сердешных нас.

Ну, встретились. Теперь на Бронную.
Там, за стеклянными дверьми,
цитату выпали коронную,
сто грамм с достоинством прими.

Стаканчик бросовый, пластмассовый
не устоит пустым никак.
- Об Ариостовой и Тассовой
не надо дуру гнать, чувак.

О Тассовой и Ариостовой
преподавателю блесни.
Полжизни в Гомеле наверстывай,
ложись на сессии костьми.

А мы - Георгия Иванова,
а мы - за Бога и царя
из лакированного наново
пластмассового стопаря.

…Когда же это было, Господи?
До Твоего явленья нам
на каждом постере и простыне
по всем углам и сторонам.

Еще до бело-сине-красного,
еще в зачетных книжках «уд»,
еще до капитала частного.
- Не ври. Так долго не живут.

Довольно горечи и мелочи.
Созвучий плоских и чужих.
Мы не с Тверского - с Бронной неучи.
Не надо дуру гнать, мужик.

Открыть тебе секрет с отсрочкою
на кругосветный перелет?
Мы проиграли с первой строчкою.
Там слов порядок был не тот.

1994
Акын

То дождь, то ничего. Посмейся над акыном,
французов позабавь, попотчуй англичан.
Вот он глаза протер и все, что есть, - окинул,
и - на тебе - запел, по струнам забренчал.

А все, чего здесь нет, чему и места нету,
и слов свободных нет в дикарском словаре -
так это не ему, а вольному Поэту
при шляпе, при плаще, чернилах и пере.

На музу ставит сеть, уловом перепуган,
«куда ты завела, - бормочет, сети рвет, -
ведь мне, а не тебе, - бормочет, - перед Богом
держать ответ, - кричит, его в уборной рвет, -

ах, незнакомый друг...» Акын - иного рода.
Он, может быть, и есть тот незнакомый друг.
Но совершает он три полных оборота
и друга своего не видит он вокруг.

А значит, только дождь, как из ведра. А значит,
дырявое ведро, пробитое дождем.
Стоит стреножен конь, а вот уже он скачет,
вот дерево шумит, вот человек рожден.

* * *

Будет дождь идти, стекать с карнизов
и воспоминанья навевать.
Я - как дождь, я весь - железу вызов,
а пройду - ты будешь вспоминать.
Будет дождь стучать о мостовую,
из каменьев слёзы выбивать
Я - как дождь, я весь - не существую,
а тебе даю существовать.

* * *

Будь со мной до конца,
будь со мною до самого, крайнего.
И уже мертвеца,
все равно, не бросай меня.

Положи меня спать
под сосной зеленой стилизованной.
Прикажи закопать
в этой только тобой не целованной.

Я кричу - подожди,
я остался без роду, без имени.
Одного не клади,
одного никогда не клади меня.

* * *

Бумага терпела, велела и нам
от собственных наших словес.
С годами притерлись к своим именам,
и страх узнаванья исчез.

Исчез узнавания первый азарт,
взошло понемногу былье.
Катай сколько хочешь вперед и назад
нередкое имя мое.

По белому черным его напиши,
на улице проголоси,
чтоб я обернулся - а нет ни души
вкруг недоуменной оси.

Но слышно: мы стали вась-вась и петь-петь,
на равных и накоротке,
поскольку так легче до смерти терпеть
с приманкою на локотке.

Вот-вот мы наделаем в небе прорех,
взмывая из всех потрохов.
И нечего будет поставить поверх
застрявших в машинке стихов.

1988


* * *

Было деревом, стало стволом водокачки.
О наивный, ребячески чистый обман,
боевая готовность ландшафта, из спячки
выходящего в крупный, отчетливый план.

Как я в августе грежу такими вещами,
даже трогаю ветку за почку рукой
и тяну из тебя, неповинной, клещами
тривиальную фразу: на даче покой.

Как, должно быть, приятно читать на террасе,
если ливень и сутки еще впереди
до отъезда домой, по делам, в первом классе...
Нет, я правильно путаю, нет, погоди,

эти поезд и почка - не мелкая кража,
обреченного век шуровать по лоткам,
не смешенье времен и сезонов, но та же
водокачка и те же стволы по бокам.

* * *

Быть на болоте куликом,
нормальным Лотом,
быть поглощённым целиком
родным болотом.

Повсюду гомики, а Лот
живёт с женою;
спасает фауну болот
подобно Ною.

Сей мир блатной восстал из блат
и прочих топей,
он отпечатан через зад
с пиратских копий,

но не хулит - хвалит кулик
и этот оттиск.
Ответ Сусанина велик,
что рай болотист.

* * *

В какой бы пух и прах он нынче ни рядился.
Под мрамор, под орех...
Я город разлюбил, в котором я родился.
Наверно, это грех.

На зеркало пенять - не отрицаю - неча.
И неча толковать.
Не жалобясь, не злясь, не плача, не переча,
вещички паковать.

Ты «зеркало» сказал, ты перепутал что-то.
Проточная вода.
Проточная вода с казенного учета
бежит, как ото льда.

Ей тошно поддавать всем этим гидрам, домнам -
и рвется из клешней.
А отражать в себе страдальца с ликом томным
ей во сто крат тошней.

Другого подавай, а этот... этот спекся.
Ей хочется балов.
Шампанского, интриг, кокоса, а не кокса.
И музыки без слов.

Ну что же, добрый путь, живи в ином пейзаже
легко и кочево.
И я на последях на зимней распродаже
заначил кой-чего.

Нам больше не носить обносков живописных,
вельвет и габардин.
Предание огню предписано на тризнах.
И мы ль не предадим?

В огне чадит тряпье и лопается тара.
Товарищ костровой,
поярче разведи, чтоб нам оно предстало
с прощальной остротой.

Все прошлое, и вся в окурках и отходах,
лилейных лепестках,
на водах рожениц и на запретных водах,
кисельных берегах,

закрученная жизнь. Как бритва на резинке.
И что нам наколоть
на память, на помин... Кончаются поминки.
Довольно чушь молоть.

1993

* * *

В ожидании друга из вооруженных
до зубов, политграмоту знающих тех,
распевающих бодро о пушках и женах,
отдыхающих наспех от битв и потех,

из потешных полков обороны воздушной,
проморгавшей игрушечного пруссака,
не сморгнувшей его голубой, золотушный
от пространства и солнца, как все облака,

безопасный, штурмующий хронику суток,
самолетик; из комнаты, где по часам
на открытках, с другой стороны незабудок,
пишут считанным лицам по всем адресам;

из бывалых, и тертых каленою пемзой,
проживающих между Калугой и Пензой,
но таких же, смолящих косяк впятером,
от щедрот азиата, но тоже такого,
с кем не очень-то сбацаешь Гребенщикова
и не очень обсудишь стихи, за бугром

выходящие, но ничего, прокатили
две весны втихомолку, остаток зимы
перетерпим, раздастся надрывное «ты ли?!»
по стране, и тогда загуляют взаймы
рядовые запаса в классическом стиле…

1987

* * *

Вдоль зеленого забора,
весь в обновках и в обнимку,
приотстанешь - помолчишь.
Шарит фауна и флора
под заколку-невидимку,
где-то травка, где-то чиж,

их не видно, только щебет,
только прозябанье, только
состояние внутри.
Всё горбатого мне лепит
фауна, играет тонко,
флора красит пузыри.

Зыбко, весело, вольготно,
и еще - тепло и сонно,
зонт китайский на стриту.
Кануло бесповоротно
время Джона, время Оно,
но священную чету

мне напомнили вот эти,
появившись рядом, хиппи -
лет по тридцать пять уже.
А у них, наверно, дети
с молока привыкли к рыбе
и, представь себе, к душе.

В постбитловскую эпоху
в пост душа и рыба вместе,
и одну неделю врозь.
Брось готового к подвоху
в октябре, подвергни мести,
только в мае поматрось.

Дай попить под небом сока,
посидеть на плинтуаре,
посмотреть на яркий понт.
Лишь бы никакого прока
и ни мысли о наваре
и один китайский зонт.
Вечность

Вечность вьётся виноградом
между стен
где-то там, но где-то рядом
между тем.
Вроде, западное что-то,
не про нас,
не лоза у нас - болота,
непролаз.
Но уже из наших кто-то
там пролез,
будто на обои фото
энский лес.
Вкладчик

пожар пожрал
с водой отжал
теперь прощай,
прощай навек
как человек
возьми на чай.

моя душа
уже ушла
и мне шумит
уйти вослед
из тьмы на свет
без пирамид

* * *

Включу-ка я лёгкую музыку, вот что.
Я тоже ведь лёгкая вещь.
Я тоже ведь создан как будто нарочно,
чтоб публику-дуру развлечь.
И я повторяюсь, как музыка эта
по просьбам рабочих людей,
а после распада, суверенитета -
звучу по заявкам блядей.

* * *

Возьми меня руками голыми,
ногами голыми обвей.
Я так измучился с глаголами
и речью правильной твоей.

Я так хочу забыть грамматику,
хочу с луной сравнить тебя.
Той, что дает, любя, лунатику
и оборотню, не любя.

* * *

Все сложнее, а эхо все проще,
проще, будто бы сойка поет,
отвечает, выводит из рощи,
это эхо, а эхо не врет.

Что нам жизни и смерти чужие?
Не пора ли глаза утереть.
Что - Россия? Мы сами большие.
Нам самим предстоит умереть.

* * *

1

Где ты теперь и кто целует пальцы?
и как? и где?
Не удивлюсь, коль это впрямь
малайцы.
Они везде.
А ты везде, где это только можно,
не зная, что
такие пальцы целовать несложно.
Так где и кто?


2

А. W.

Государыня, просто сударыня,
просто дура, набитая всем,
начиная с теорий от Дарвина -
до идей посетить Вифлеем.
Просто женщина, с ветром повенчана,
и законно гуляет жених
в голове и поёт, деревенщина,
ей о ценностях чисто иных.

* * *

Где я вычитал это призванье
И с какого я взял потолка,
Что небесно мое дарованье,
Что ведома Оттуда рука?

Что я вижу и, главное, слышу
Космос сквозь оболочку Земли?..
Мне сказали: "Займи эту нишу" -
Двое в белом. И быстро ушли.

Детский сон мой, придуманный позже,
Впрочем, как и все детство мое,
В оправдание строчки... О боже,
Никогда мне не вспомнить её,

Первой строчки, начала обмана,
Жертвой коего стал и стою
Перед вами я, папа и мама.
Пропустите урода в семью.

* * *

А.Б.

Город, город на сфинкском заливе,
мы гуляли зимой по нему,
ощущая планету - в отрыве
и по правую руку - Неву.

Вдоль обломков хорошего тона
Невским... Не с кем... Эй, сфинксы, ать-два!
Город, город, медуза Горгона,
ты три века всему голова.
Готика

За примерное поведение
(взвейся жаворонком, сова!)
мне под утро придет видение,
приведет за собой слова.

Я в глаза своего безумия,
обернувшись совой, глядел.
Поединок - сова и мумия.
Полнолуния передел.

Прыг из трюма петрова ботика,
по великой равнине прыг
европейская эта готика,
содрогающий своды крик.

Спеси сбили и дурь повыбили -
начала шелестеть, как рожь.
В нашем погребе в три погибели
не особенно поорешь.

Содрогает мне душу шелестом
в черном бархате баронет,
бродит замком совиным щелистым
полукровкою, полунет.

С Люцифером ценой известною
рассчитался за мадригал,
непорочною звал Инцестою
и к сравнениям прибегал

с белладонною, мандрагорою...
Для затравки у Сатаны
заодно с табуном и сворою
и сравненья припасены...

Баронет и сестрица-мумия
мне с прононсом проговорят:
- Мы пришли на сеанс безумия
содрогаться на задний ряд.

- Вы пришли на сеанс терпения,
черный бархат и белена.
Здесь орфической силой пения
немощь ада одолена.

Люциферова периодика,
Там-где-нас-заждались-издат
типографий подпольных готика...
Но Орфею до фени ад.

Удрученный унылым зрелищем,
как глубинкою гастролер,
он по аду прошел на бреющем,
Босха копию приобрел.

1996

* * *

Дай Бог нам долгих лет и бодрости,
в согласии прожить до ста,
и на полях Московской области
дай Бог гранитного креста.

А не получится гранитного -
тогда простого. Да и то,
не дай нам Бог креста! Никто
тогда, дай Бог, не осквернит его.
Даль

На спиритическом сеансе
крутилась блюдечка эмаль,
и отвечал в манере басни
Олег нам почему-то Даль.
Был медиум с Кубани родом
и уверял, что лучше всех
загробным сурдопереводом
владеет именно Олех.

* * *

Дверь откроешь; тепло из гостиной на кухню течет,
Вопреки планировке, поверх типового проекта
Здесь, где стужа препятствует существованью субъекта,
Протекает тепло из гостиной, не взятой в расчет.

Здесь на синей земле, на покрытом клеенкой столе,
Прямо в центре цветной фотографии города Кельна,
Есть железная клетка для воздуха, дабы привольно
Можно было дышать в сохраняемом клеткой тепле.

Объясняю. Тепло из гостиной на кухню течет,
Попадая в железную клетку, при помощи ряда
Хитроумных устройств сохраняется ей от распада,
И субъект существует гостиной и клетки за счет.

* * *

1.

Для густых бровей,
как шутил отец,
ты кормила меня икрой.
Заточи мой слух,
расплети крестец
и небольно глаза закрой.

Я дышал в тебе, продышал пятно
и увиденным был прельщен.
Да гори оно,
воскресай оно
хоть из пепла, а я при чем?

2.

Не орла, не решку метнем в сердцах,
не колоду, смешав, сдадим.
А билет воздушный о двух концах,
потяни на себя один.

Беглецу по вкусу и тень шпалер,
и блескучий базар-вокзал.
Как об этом смачно сказал Бодлер -
мне приятель пересказал.

3.

Был я твой студент,
был я твой помреж,
симулянт сумасшедший был.
Надорви мой голос,
язык подрежь,
что еще попросить забыл?

Покачусь шаром, самому смешно.
Черной точкой наоборот,
что никак не вырастет ни во что,
приближаясь. И жуть берет.

1994

* * *

До радостного утра иль утра
(здесь ударенье ставится двояко)
спокойно спи, родная конура, -
тебя прощает человек-собака.
Я поищу изъян в себе самом,
я недовольства вылижу причину
и дикий лай переложу в псалом,
как подобает сукиному сыну.

* * *

жене

Долетит мой ковер-самолет
из заморских краев корабельных,
и отечества зад наперед -
как накатит, аж слезы на бельмах.

И, с таможней разделавшись враз,
рядом с девицей встану красавой:
- Все как в песне сложилось у нас.
Песне Галича. Помнишь? Той самой.

Мать-Россия, кукушка, ку-ку!
Я очищен твоим снегопадом.
Шапки нету, но ключ по замку.
Вызывайте нарколога на дом!

Уж меня хоронили дружки,
но известно крещеному люду,
что игольные ушки узки,
а зоилу трудней, чем верблюду.

На-кась выкуси, всякая гнусь!
Я обветренным дядей бывалым
как ни в чем не бывало вернусь
и пройдусь по знакомым бульварам.

Вот Охотный бахвалится ряд,
вот скрипит и косится Каретный,
и не верит слезам, говорят,
ни на грош этот город конкретный.

Тот и царь, чьи коровы тучней.
Что сказать? Стало больше престижу.
Как бы этак назвать поточней,
но не грубо? - А так: НЕНАВИЖУ

загулявшее это хамье,
эту псарню под вывеской «Ройял».
Так устроено сердце мое,
и не я мое сердце устроил.

Но ништо, проживем и при них,
как при Лёне, при Мише, при Грише.
И порукою - этот вот стих,
только что продиктованный свыше.

И еще. Как наследный москвич
(гол мой зад, но античен мой перед),
клевету отвергаю: опричь
слез она ничему и не верит.

Вот моя расписная слеза.
Это, знаешь, как зернышко риса.
Кто я был? Корабельная крыса.
Я вернулся. Прости меня за...

1995

* * *

Допрашивал юность, кричал, топотал,
давленье оказывал я
и даже калёным железом пытал,
но юность молчала моя.

Но юность твердила легенду в бреду.
Когда ж уводили её,
она изловчилась слюной на ходу
попасть в порожденье своё.

* * *

Ежедневно, почти ежечасно
упиваюсь я жизнью земной.
Это так для здоровья опасно...
Быть тебе не советую мной.
В синем небе летают драконы,
а внутри расцветают цветы,
и драконы с цветами влекомы
не туда, куда думаешь ты.
Упоенье, потом привыканье
и зависимость от пустяков:
от китайской завешанных тканью
облаков, от тайваньских стихов...

* * *

Есть иной, прекрасный мир,
где никто меня не спросит
"сколько время, командир",
забуревший глаз не скосит.

Как тебе, оригинал,
образец родных традиций?
Неужели знать не знал,
многоокой, многолицей

представляя жизнь из книг,
из полночных разговоров.
Да одно лицо у них,
что ни город - дикий норов.

Кто, играя в города,
затмевал зубрил из класса -
крепко выучит "Беда" -
всё названье, дальше трасса...

Дальше больше - тишина.
И опять "Беда", и снова
громыханье полотна,
дребезжанье остального.

Хочешь корки ледяной,
вечноцарской рюмку хочешь?
Что же голову морочишь -
"мир прекрасный, мир иной".

* * *

Еще душе не в кайф на дембель
в гражданском смысле слова, гибель
еще вчерне глотает стебель
и крепко держит, будто ниппель.

Еще не больно в небо пальцем,
играя с тяготеньем в прятки
сырой мансарды постояльцем,
где под матрацем три тетрадки.

Предпочитаю быть покамест,
по книгам числюсь, что ж такого,
что черный калий твой цианист,
веревка белая пенькова.