golitzin (golitzin) wrote,
golitzin
golitzin

Моя рецензия на посмертный сборник Ханьжова (из газеты "Новые времена")

Ханьжов А. Д. Пора возвращения. Стихи. – Саратов: Научная книга, 2004. – 186 с.: ил.

 

Сколько ни приходилось слышать о Ханьжове, все рассказы сводились к описаниям алкогольно-криминальных драм с его участием, вопиющих даже для саратовской богемы поздних советских лет. Пьянство, драки, суицид – обыденные вещи для андеграундного художника, они заменяли ему публикации, съезды и ордена. Но только за Ханьжовым числились столь впечатляющие достижения: ЛТП, психдиспансер, семилетний срок.

А вот стихи его не цитировали никогда, ни уважительно, ни в качестве карикатуры. При том что «бродячей строки» удостоилось даже такое ничтожество как Ромул ЛЪ Лээль (а что вы думаете, в Саратове еще и не такое в свое время водилось! Как это там? «Я бабочка, я воздух нацветочу…».)

В поэтическом подполье распространено всего два способа существования. В качестве многопишущего мэтра с зигзагами биографии и в качестве героя шумных окололитературных трагедий с тремя достойными строчками. Стихи Ханьжова всегда оставались в тени его биографии.

Между тем, поэтом он был настоящим, непризнанного гения из себя не строил, не рвался в печать, но и графоманских выкриков себе не позволял.

 

Официальное искусство

свои законы утвердило,

увы, не столько силой чувства,

а чувством силы.

 

Написанные в 1969 г., эти строчки были откровением, потом, в конце 80-х, когда я впервые их прочитал, воспринимались виртуозно оркестрованной  банальностью, а теперь снова стали неожиданно актуальны.

Лирика 70-х, трогательно-брутальная, лучшее, как мне кажется, из написанного Ханьжовым: «Тот дом за трехлетний срок / не переменился личиной: / все тот  же щербатый порог / и та же калитка с пружиной, / все та же узорная дверь / и все там по-прежнему, кроме / того, что она теперь / ему отдается в  том доме.»

«Пора возвращения» - скорее всего, полное собрание стихов. В книге приводятся и варианты строф, и отрывки из записных книжек, и тюремные открытки. 115 законченных стихотворений (за период с 1966 по 2002) говорят о чувстве меры у автора, столь несвойственной поэтическим натурам. Большинство из них и, разумеется, написанные в зоне, печатаются впервые.

В заключении многие пишут стихи, даже те, кто на воле читать толком не умел. Все в этих поделках, как правило, предсказуемо: от тоски по женщине до обиды на несправедливость наказания. Ханьжов до такой чепухи не опустился. «С этапа попадая в лагерь свой, / доволен я  и шконкой угловой, / и полотенцем, теплым и пушистым… / Убог уют усталого раба! / Но, как бы ни скребла меня Судьба, / я и в Аду останусь гедонистом.»

Вот, вроде бы, предсказуемый самоанализ:

 

За тысячу каторжных дней

и сотню ночей в этом роде

мне стало видней и ясней,

каким я был сам на свободе.

 

Но тут же автор спохватывается, невесело иронизируя: «Теперь, как «признанный поэт», / пишу для лагерных газет.» И, вразрез с традицией, констатирует: «Что я виновен был – нет спору.»

Правильно, что щемящее чувство вызывают не строки про загубленную молодость, которые у Ханьжова, к сожалению, тоже есть, но вот такие:

 

Не верится, что срок идет к концу,

что, годы здесь отбыв, я пережил

четыре поколенья местных кошек.

 

Отношение к смерти меняется от показного равнодушия до математически выверенного предсказания. «Не важно мне: умру ли я, как Лорка, / иль «крякну» под личиной алкаша / от злачных суррогатов пищеторга, / кончиной никого не всполоша.»

Ну, такой позой давно никого не удивишь. Но и от строк, написанных уже без всякого жеманства, не отвернешься:

 

Я умер в палиндромный год

и возраст мой был палиндромен.

 

В конце 2002 г. в возрасте 55 лет Александр Ханьжов умер от туберкулеза.

 

Алексей Голицын
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments